Я училась в школе в 1990-е, тогда еще не существовало даже намека на инклюзию. Особенные дети учились в специализированных учреждениях, часто жили там же. Поэтому мой рассказ вряд ли напрямую пригодится современным школьникам и их родителям. Но, возможно, будет интересным как взгляд в обычно скрываемый мир, который кому-то представляется полным мраком, а кому-то реабилитационным центром. На практике все оказалось куда более прозаично, постараюсь рассказать объективно.
Я училась в одной из двух школ Москвы для слабовидящих детей. Еще была школа для незрячих и что-то подобное в Московской области. Других вариантов для обучения таких как я в те годы не было, т. е. в школу у дома меня не взяли бы ни при каких обстоятельствах. Кстати, то же самое касалось и детского сада, в который я в итоге вообще не ходила. С одним отличием: садик был шестидневным. Моей маме так и сказали «в пятницу детей не клянчить».
Слабовидящими считались дети, чье зрение с коррекцией было от 0,1 и выше. Но большинство моих одноклассников видело, на мой современный взгляд, не меньше, чем от 0,3, а кто-то и сильно лучше, но одним глазом. Соответственно я со своим 0,1 оказалась почти единственным человеком в классе, кто имеет реальные ограничения из-за зрения. Фактически я училась среди детей, которые формально считались слабовидящими, но в повседневной жизни такими себя не ощущали.
С другой стороны, если бы меня определили в школу для незрячих, я оказалась бы там почти самым хорошо видящим ребенком, что, скорее всего, сказалось бы на моем позиционировании в коллективе. Но мои родители испугались Брайля, как признания проблемы, и настояли на более зрячей школе. Сейчас я с их решением согласна.
Дисклеймер. Этот рассказ касается именно школьной среды, а не всего моего образовательного опыта. Часть моего обучения проходила вне класса, и последующее возвращение в более старший коллектив могло повлиять на восприятие происходящего. Я учитываю это и стараюсь отделять наблюдаемые факты от личного опыта.
Этот текст не про травму и не про преодоление. И не про «ужасы специализированной школы». Он про то, как устроена обычная школьная среда, формально адаптированная под слабовидящих, но фактически ориентированная на среднее зрение группы. Те, кто оказывался на краю этого диапазона, формально подходя под критерии, на практике сталкивались с ограничениями, которые система не умела учитывать.
Как это было устроено
1. в классе было около 12 человек, соответственно в кабинетах было по 3 парты в двух рядах или наоборот. Скорее всего учителям было комфортно, тем более, что все ходили не всегда.
2. учебники с крупным шрифтом. Не по всем предметам, и не всем они нравились, потому что толстые, тяжелые и не всегда точно совпадают с обычными. Считалось крутым брать в библиотеке и использовать только обычные учебники. Чем старше ученик становился, тем больше у него должно было быть обычных учебников. Как будто прозревал.
3. обучение длилось 12 лет, т. е. я закончила 12-й класс (4 полных класса начальной школы). Программа должна была быть растянута, но как это выглядело в реальности, сложно сказать. По крайней мере учебники мы брали в начале года и сдавали в конце. В 11-м и 12-м классах учились по учебникам 10-го и 11-го.
4. в школе постоянно присутствовал врач-офтальмолог, были даже какие-то приборы, мигающие лампочками в глаза. Бывало, что врач забирал с урока на контроль или на эту физиотерапию, что, конечно, приветствовалось учениками. Еще в ее кабинете был телефон, что было сильно менее страшно, чем телефон в приемной директора. На этом функция врача, на мой взгляд, заканчивалась.
5. в школе был интернат, т. е. многие дети оставались там на пятидневку. Я не оставалась никогда, но мои одноклассники оставались примерно до 7-го класса. Как и с учебниками, чем быстрее ученик начинал ездить домой сам, тем круче он был. Но при этом дорога до дома у подавляющего большинства занимала не меньше часа, с учетом пути до метро ближе к полутора. Таким образом к концу школы все мы накатали свои сотни часов в общественном транспорте.
Что должно было быть, но не было
1. на мой взгляд не было компетентных в дефектологии учителей, соцпедагогов и психологов. Вообще. То есть учителя, конечно, знали, что ученики плохо видят, но, как мне кажется, не учитывали это в работе. За «не вижу доску» не ругали, если знали, что конкретный ученик правда не видит. Но здороваться с идущим вдалеке учителем надо было обязательно. Варианта, что вне учебного процесса кто-то что-то не видит, не было.
2. не было равенства между по-разному видящими учениками. Например я не могла читать с листа, и не смогла бы попасть в ведущие школьного праздника. Большой несправедливости я в этом не вижу, потому что справиться с таким текстом было бы объективно сложно. Но со стороны школы не было стремления поддержать хуже видящих учеников. Может быть оно было от отдельных педагогов, но не в той степени, в которой, как мне кажется, это нужно для таких, как я.
3. Вытекает из предыдущего: в общении между учениками зрение имело значение, не решающее, но достаточно значимое. Нельзя сказать, что кого-то дразнили за то, что он что-то не увидел. Но ученики с более хорошим зрением были условно круче. Например мне было трудно бегло читать, особенно мелкий шрифт. Я чувствовала, что меня выделяют: дают маленькие фрагменты или не дают читать вообще, тогда как предпочтение получает тот, кто справляется хорошо. Постепенно возникала негласная аналогия между «плохо видит» и «неуклюжий».
4. Приблизительно до 2000 года выпускники вообще не сдавали экзамены. Возможно из-за этого, а возможно и по сумме других причин, но так называемая массовая школа казалась нам образцом хорошего образования, развития учеников и вообще недостижимым образцом для подражания. С удивлением сейчас вспоминаю эти чувства, т. к. в наши дни высоко ценится малое число детей в классе и внимание учителей.
5. В школе не было никаких мероприятий по подготовке слабовидящих к взрослой жизни. Готовились мы сами, добираясь часами до дома на общественном транспорте. Уже после моего окончания появился психолог, возможно начались какие-то занятия, но в мое время не было совершенно ничего.
В старших классах я познакомилась с ребятами из школы для незрячих. Вопреки априорному представлению, тех, кто не видит совсем, там было немного, процентов 10. Я с удивлением обнаружила, что атмосфера у них кажется мне совсем другой, более поддерживающей и терпимой. С другой стороны, у них закономерно образовывалось замкнутое сообщество, выйти из которого, как мне кажется, сложнее, чем из тех условий, в которых училась я.
Подводя итог, несмотря на существование интерната, я считаю, что наша школа была вполне обычной по всем параметрам, начиная от квалификации и отношения учителей и заканчивая отношениями в классах и участием в мероприятиях. Небольшое отличие чувствовалось в том, что в школе было мало людей, отношения с учителями становились более личными, все знали всех. Приятно вспоминать хороших учителей, многих из которых я, как и любой выпускник, оценила уже после окончания. Некоторый негативный след в сознании тоже остался, но в целом он не сыграл для меня существенной роли.
Я училась в одной из двух школ Москвы для слабовидящих детей. Еще была школа для незрячих и что-то подобное в Московской области. Других вариантов для обучения таких как я в те годы не было, т. е. в школу у дома меня не взяли бы ни при каких обстоятельствах. Кстати, то же самое касалось и детского сада, в который я в итоге вообще не ходила. С одним отличием: садик был шестидневным. Моей маме так и сказали «в пятницу детей не клянчить».
Слабовидящими считались дети, чье зрение с коррекцией было от 0,1 и выше. Но большинство моих одноклассников видело, на мой современный взгляд, не меньше, чем от 0,3, а кто-то и сильно лучше, но одним глазом. Соответственно я со своим 0,1 оказалась почти единственным человеком в классе, кто имеет реальные ограничения из-за зрения. Фактически я училась среди детей, которые формально считались слабовидящими, но в повседневной жизни такими себя не ощущали.
С другой стороны, если бы меня определили в школу для незрячих, я оказалась бы там почти самым хорошо видящим ребенком, что, скорее всего, сказалось бы на моем позиционировании в коллективе. Но мои родители испугались Брайля, как признания проблемы, и настояли на более зрячей школе. Сейчас я с их решением согласна.
Дисклеймер. Этот рассказ касается именно школьной среды, а не всего моего образовательного опыта. Часть моего обучения проходила вне класса, и последующее возвращение в более старший коллектив могло повлиять на восприятие происходящего. Я учитываю это и стараюсь отделять наблюдаемые факты от личного опыта.
Этот текст не про травму и не про преодоление. И не про «ужасы специализированной школы». Он про то, как устроена обычная школьная среда, формально адаптированная под слабовидящих, но фактически ориентированная на среднее зрение группы. Те, кто оказывался на краю этого диапазона, формально подходя под критерии, на практике сталкивались с ограничениями, которые система не умела учитывать.
Как это было устроено
1. в классе было около 12 человек, соответственно в кабинетах было по 3 парты в двух рядах или наоборот. Скорее всего учителям было комфортно, тем более, что все ходили не всегда.
2. учебники с крупным шрифтом. Не по всем предметам, и не всем они нравились, потому что толстые, тяжелые и не всегда точно совпадают с обычными. Считалось крутым брать в библиотеке и использовать только обычные учебники. Чем старше ученик становился, тем больше у него должно было быть обычных учебников. Как будто прозревал.
3. обучение длилось 12 лет, т. е. я закончила 12-й класс (4 полных класса начальной школы). Программа должна была быть растянута, но как это выглядело в реальности, сложно сказать. По крайней мере учебники мы брали в начале года и сдавали в конце. В 11-м и 12-м классах учились по учебникам 10-го и 11-го.
4. в школе постоянно присутствовал врач-офтальмолог, были даже какие-то приборы, мигающие лампочками в глаза. Бывало, что врач забирал с урока на контроль или на эту физиотерапию, что, конечно, приветствовалось учениками. Еще в ее кабинете был телефон, что было сильно менее страшно, чем телефон в приемной директора. На этом функция врача, на мой взгляд, заканчивалась.
5. в школе был интернат, т. е. многие дети оставались там на пятидневку. Я не оставалась никогда, но мои одноклассники оставались примерно до 7-го класса. Как и с учебниками, чем быстрее ученик начинал ездить домой сам, тем круче он был. Но при этом дорога до дома у подавляющего большинства занимала не меньше часа, с учетом пути до метро ближе к полутора. Таким образом к концу школы все мы накатали свои сотни часов в общественном транспорте.
Что должно было быть, но не было
1. на мой взгляд не было компетентных в дефектологии учителей, соцпедагогов и психологов. Вообще. То есть учителя, конечно, знали, что ученики плохо видят, но, как мне кажется, не учитывали это в работе. За «не вижу доску» не ругали, если знали, что конкретный ученик правда не видит. Но здороваться с идущим вдалеке учителем надо было обязательно. Варианта, что вне учебного процесса кто-то что-то не видит, не было.
2. не было равенства между по-разному видящими учениками. Например я не могла читать с листа, и не смогла бы попасть в ведущие школьного праздника. Большой несправедливости я в этом не вижу, потому что справиться с таким текстом было бы объективно сложно. Но со стороны школы не было стремления поддержать хуже видящих учеников. Может быть оно было от отдельных педагогов, но не в той степени, в которой, как мне кажется, это нужно для таких, как я.
3. Вытекает из предыдущего: в общении между учениками зрение имело значение, не решающее, но достаточно значимое. Нельзя сказать, что кого-то дразнили за то, что он что-то не увидел. Но ученики с более хорошим зрением были условно круче. Например мне было трудно бегло читать, особенно мелкий шрифт. Я чувствовала, что меня выделяют: дают маленькие фрагменты или не дают читать вообще, тогда как предпочтение получает тот, кто справляется хорошо. Постепенно возникала негласная аналогия между «плохо видит» и «неуклюжий».
4. Приблизительно до 2000 года выпускники вообще не сдавали экзамены. Возможно из-за этого, а возможно и по сумме других причин, но так называемая массовая школа казалась нам образцом хорошего образования, развития учеников и вообще недостижимым образцом для подражания. С удивлением сейчас вспоминаю эти чувства, т. к. в наши дни высоко ценится малое число детей в классе и внимание учителей.
5. В школе не было никаких мероприятий по подготовке слабовидящих к взрослой жизни. Готовились мы сами, добираясь часами до дома на общественном транспорте. Уже после моего окончания появился психолог, возможно начались какие-то занятия, но в мое время не было совершенно ничего.
В старших классах я познакомилась с ребятами из школы для незрячих. Вопреки априорному представлению, тех, кто не видит совсем, там было немного, процентов 10. Я с удивлением обнаружила, что атмосфера у них кажется мне совсем другой, более поддерживающей и терпимой. С другой стороны, у них закономерно образовывалось замкнутое сообщество, выйти из которого, как мне кажется, сложнее, чем из тех условий, в которых училась я.
Подводя итог, несмотря на существование интерната, я считаю, что наша школа была вполне обычной по всем параметрам, начиная от квалификации и отношения учителей и заканчивая отношениями в классах и участием в мероприятиях. Небольшое отличие чувствовалось в том, что в школе было мало людей, отношения с учителями становились более личными, все знали всех. Приятно вспоминать хороших учителей, многих из которых я, как и любой выпускник, оценила уже после окончания. Некоторый негативный след в сознании тоже остался, но в целом он не сыграл для меня существенной роли.
Предыдущая статья была напечатана на сайте vadimondar.ru в ней Диана делилась своими опытом слабовидящего человека.